На пути ищущего, познающего и практикующего, по мимо внешних сопротивлений, закономерно рождаются и внутртенние преграды. Ибо когда растёт сила, растут обе стороны. Эго, вечный спутник. Его невозможно победить. можно только укратить и всё время держать под контролем. Иначе говоря "Сталкинг".
Термин вошёл в жизнь благодаря К.Кастанеде и по сути сейчас является действенным инструментом экстрасенса. Или если хотите ,- Практикующего.
Что такое ЧСВ (Чувство собственной важности) нет смысла описывать, как и методы борьбы с ним. В Сети материала более чем достаточно.
В данном разделе хотелось бы "поковырять" природу человека, как таковую. С Этим, на мой взгляд блестяще справился Б.Паскаль... Оставляю за собой права редакции, т.к. религиозный поддекст здесь не к чему.
Итак.
Чувства и память
Человек - это вместилище заблуждений, соприродных ему и неистребимых, если на него не снизойдет благодать.
Ничто не указует людям пути к истине. Все вводит в обман. Ну а два главных руководящих начала для познания
истины, разум и чувства, непрестанно ста­раются провести друг друга, не говоря уже о том, что и вообще-то не
отличаются правдивостью. Чувства под­совывают разуму ложную видимость, а душа в ответ на это мошенничество
платит ему той же монетой: берет реванш. Страсти, волнующие душу, вносят сумятицу в чувства, порождая ложную
видимость. Разум и чувства только и делают, что без зазрения совести говорят друг другу неправду.
Но помимо заблуждений, отчасти случайных, отчасти вызванных разногласиями этих соприродных человеку
свойств...
Если хотите спорить не втуне и переубедить собеседника, прежде всего уясните себе, с какой сто­роны он
подходит к предмету спора, ибо эту сторону он обычно видит правильно, затем признайте его пра­воту и тут же
покажите, что при подходе с другой стороны правота сразу превратится в неправоту. Ваш собеседник охотно
согласится с вами, ведь он не до­пустил никакой ошибки, просто чего-то не разглядел, а люди сердятся не на то, что
не все успели разглядеть, а на то, что ошиблись, и объяснить это можно следу­ющим образом: человек по
природному своему устрой­ству не способен увидеть предмет со всех сторон, но по той же самой своей природе все,
что видит, - видит правильно, ибо свидетельства наших чувств неоспоримы.
Когда говорят, что теплота - это движение неких частиц, а свет - не более чем conatus recedendi1, мы не можем
прийти в себя от удивления. Как! Источник наших наслаждений - всего-навсего пляска животных духов? А мы
представляли себе это совсем иначе - ведь так различны ощущения, чья природа, как нас уве­ряют, совершенно
одинакова: тепло, исходящее от огня, звуки, свет воздействуют на нас по-иному, нежели при­косновение к коже,
мнятся чем-то таинственным, и вдруг оказывается - они грубы, как удар камнем! Разуме­ется, крохотные частицы,
проникающие в поры тела, раздражают не те нервы, что камень, однако дело все в том же раздражении нервов.
Дух этого верховного судии подлунной юдоли столь зависит от любого пустяка, что малейший шум помрачает
его. Отнюдь не только гром пушек меша­ет ему здраво мыслить: довольно скрипа какой-нибудь флюгарки или блока.
Не удивляйтесь, что сейчас он рассуждает не слишком разумно: рядом жужжит муха, вот он и не способен подать
вам дельный совет. Хоти­те, чтобы ему открылась истина? Прогоните насекомое, которое держит в плену это
сознание, этот могучий разум, повелевающий городами и державами. Занятное, божество, что и говорить! О,
ridicolosissimo егое!2
1 Центробежная сила (лат.).
2 О, смехотворнейший из героев! (лат.)
Могущество мух: они выигрывают сражения, отупляют наши души, терзают тела.
Разум всегда и во всем прибегает к помощи памяти.
(По воле случая приходят нам в голову мысли, по воле случая они улетучиваются; никакое искусство не
поможет их удержать или приманить.
Как я хотел бы записать ее, эту ускользающую мысль, но мне только и остается, что записать: она от меня
ускользнула...)
99. (В детстве, взяв книгу, я всегда крепко прижимал ее к себе, и так как мне порою только казалось, что я
крепко прижимаю ее к себе, то, не доверяя...)
100. Иной раз только я соберусь записать пришед­шую мне в голову мысль, как она улетучивается. Тут я
вспоминаю о забытой было немощи моего разумения, а это не менее поучительно, чем забытая мысль, потому что
стремлюсь я лишь к одному - к пониманию полного моего ничтожества.
101. Почему нас нисколько не сердит хромой на ногу, но так сердит хромой разумом? Дело просто: хромой на
ногу признает, что мы не хромоноги, а недоумок счита­ет, что это у нас ум с изъяном, потому он и вызывает в нас не
жалость, а злость.
Эпиктет ставит вопрос еще прямее: “Почему мы не возмущаемся, когда говорят, будто у нас болит го­лова, но
возмущаемся, когда говорят, что мы не умеем здраво мыслить или принять здравое решение?” А дело в том, что мы
твердо уверены: голова у нас не болит и ноги не хромают, но отнюдь не так уверены в здра­вости наших решений. Мы
искренне верили в нашу правоту, но вот встретили человека, который думает иначе, и сразу потеряли уверенность, а
что уж говорить, если решение кажется нелепым не одному человеку, а многим людям, ибо предпочесть собственное
разумение разумению множества себе подобных и трудно, и че­ресчур дерзко. Что же касается хромоты, тут нам все
ясно.
Человеку легко вбить в голову, что он глуп, - такова уж его природа; да он и сам может вбить это себе в
голову. Ибо люди в одиночестве ведут беседы с самими собой, и эти беседы необходимо разумно на­правлять: 
Следует изо всех сил стараться хранить молчание, а беседы вести лишь о Боге, ибо, в Нем одном истина, и таким
путем проникнуться этой истиной.
Нашему уму от природы свойственно верить, а воле - любить, поэтому, если у них нет достойных предметов для веры
и любви, они устремляются к не­достойным.

Воображение

Воображение. - Эта важнейшая людская способность, мастерски вводящая в обман и заблуж­дение, еще и потому так
коварна, что порою она го­ворит правду. Если бы воображение неизменно лгало, оно было бы неизменным мерилом
истины. Но хотя оно почти всегда нас обманывает, уличить его в этом невозможно, ибо оно метит одной метой и
правду, и ложь.
Я говорю не о сумасбродах, а о людях самых здра­вомыслящих - они-то чаще всего и подпадают под власть
воображения. Сколько бы ни возражал разум, он бессилен открыть им глаза на истинную цену вещей.
Могучее и надменное, враждующее с разумом, ко­торый старается надеть на него узду и подчинить себе,
воображение, в знак своего всевластия, создало вторую натуру в человеке. Среди подданных воображения есть
счастливцы и несчастливцы, святые, недужные, богачи, бедняки; оно принуждает разум верить, сомневаться,
отрицать, притупляет чувства, делает их особенно чув­ствительными, сводит людей с ума, умудряет и; что всего
досаднее, дарует своим избранникам такое полное и глубокое довольство, какого никогда не испытать питомцам
разума. Люди, чьи таланты - плод вооб­ражения, исполнены самомнения, попросту недоступно­го людям
здравомыслящим. Первые на всех взирают свысока, спорят дерзко и уверенно, а вторые - ос­мотрительно и храня
умеренность; к тому же на лицах мнимых мудрецов всегда разлито веселье, невольно рас­полагающее к ним
слушателей, и, уж конечно, они пользуются благорасположением судей, принадлежащих к их собственной породе.
Воображению не дано вло­жить ум в глупцов, зато оно наделяет их счастьем, на зависть разуму, чьи друзья всегда
несчастливы, и вен­чает успехом, тогда как разум способен лишь покрыть позором.

Кто создает репутации? Кто, как не воображение, окружает почетом и уважением людей, их творения, законы,
сильных мира сего? Какой малостью показались бы все земные богатства, когда бы оно не пело им хвалу!

Не кажется ли вам, что этот сановник, чья достойная старость внушает почтение всему народу, руководству­ется
одним лишь высоким, нелицеприятным разумом и что суждения свои он составляет, вникая в суть и пре­небрегая
суетными обстоятельствами, которые действу­ют на воображение людей недалеких? Вот он входит в храм послушать
проповедь, он преисполнен набожности, здравый смысл укреплен в нем пламенным милосердием. Вот он с
примерным смирением приготовился внимать святым словам. Но если у проповедника окажется хрип­лый голос и не
очень благообразное лицо, если он плохо выбрит  и вдобавок заляпан уличной гря­зью, - какие бы великие истины
он ни вещал, бьюсь об заклад, что наш сенатор быстро потеряет свою вну­шительную сосредоточенность.

Поставьте мудрейшего философа на широкую доску над пропастью; сколько бы разум ни твердил ему, что он в
безопасности, все равно воображение возьмет верх.
Иные люди при одной мысли об этом побледнеют и покроются потом.
Не стоит распространяться обо всем, что приключается в таких случаях под воздействием воображения.
Все на свете знают, что многие словно теряют рас­судок, увидев кошку или крысу, услышав, как скрипит стекло, и т,
д. Звучание голоса действует на самых разумных людей, и от него зависит, понравится ли им произнесенная речь
или прочитанное сти­хотворение.
Благорасположение или ненависть меняют даже са­мое понятие справедливости. Насколько справедливее кажется
защитнику дело, за которое ему щедро запла­тили вперед! А как потом его развязные жесты влияют на судей, как он
обманывает их напускной уверенностью! Хорош разум - игралище ветра, откуда бы тот ни подул!

Я убежден, что почти все людские поступки совер­шаются под натиском воображения. Ибо самый ясный разум
принужден в конце концов сдаться и следовать, словно своим собственным, тем правилам, которые оно своевольно и
повсеместно вводит.
(Человека, намеренного следовать лишь голосу ра­зума, общественное мнение сочтет умалишенным. Он должен не
покладая рук трудиться во имя благ пусть воображаемых, но милых сердцу большинства людей, а едва сон даст
передышку утомленному разуму, должен вскакивать как одержимый и снова пускаться в погоню за ветром в поле и
терпеть самовольство всевластного воображения. - Таково одно из начал наших заблуж­дений, но отнюдь не
единственное. Человек поступает разумно, стараясь поддерживать мир между этими мо­гучими силами - разумом и
воображением, - но и при мирном сосуществовании все равно главенствует во­ображение, ибо стоит разразиться
войне - и победа почти всегда за ним: разуму никогда не удается целиком одолеть его, меж тем как оно нередко
свергает разум с престола.)
Нас ослепляет не только привычность понятий, но и прелесть новизны. То и другое рождает бессчетные споры с
попреками равно и за приверженность ложным взглядам, внушенным в детстве, и за безудержную по­гоню за
новизной. Кто нашел золотую середину? Пусть он подаст голос, пусть докажет свою правоту. Не существует такого
понятия, самого, казалось бы, неоспо­римого, воспринятого чуть ли не с пеленок, о котором кто-нибудь не сказал бы,
что оно ложно и порождено недостатком знаний либо заблуждением чувств.
“Вы в детстве решили, - говорят одни, - что ес­ли ваши глаза ничего не видят в сундуке, значит, он пуст, и, таким
образом, поверили в существование пус­тоты. Но это - обман чувств, поддержанный закоре­нелым предрассудком, и
наука призвана его рассеять”. А другие не устают повторять: “Вас в школе учили, будто пустоты в мире нет, вот и
заставили замолчать здравый смысл, твердо знавший, что пустота сущест­вует, пока его не сбила с толку
вредоносная наука; забудьте ее и поверьте свидетельству чувств!” Кого же все-таки винить в обмане? Наши чувства
или школьного учителя?
А вот еще один источник заблуждений - наши недуги. Они притупляют и наши чувства, и способность здраво судить.
Воздействие тяжких болезней никто не станет оспаривать, но я убежден, что и легкие недо­могания, пусть в меньшей
степени, все же влияют на нас.

Выгода тоже отличный инструмент, выкалывающий нам глаза, и притом к вящему нашему удовольствию. Но будь
человек воплощением беспристрастия, все рав­но он себе не судья. Я знавал людей, которые так боялись
предвзятости, что впадали в противоположную крайность: например, готовы были неумолимо отказать в самом
справедливом ходатайстве, если за ходатая хло­потали их близкие.
Истина и справедливость - точки столь трудно раз­личимые, что, метя в них нашими грубыми инструмен­тами, мы почти
всегда даем промах. А если и случается попасть в точку, то размазываем ее и при этом прика­саемся ко всему, чем
она окружена, - к неправде куда чаще, нежели к правде.

Воображение, понуждая нас непрерывно раз­мышлять о том, что происходит в настоящем времени, так
преувеличивает его существенность и, отвращая от размышлений о вечности, так преуменьшает ее суще­ственность,
что вечность мы превращаем в ничто, а ничто - в вечность, и так глубоки корни подобного образа мыслей, что разум
не в силах воспрепятство­вать...

Воображение умеет так преувеличить любой пустяк и придать ему такую важность, что он заполняет нам душу; с
другой стороны, оно в своей бесстыжей дерзости уменьшает до собственных пределов истинно великое - например,
образ Бога.
То, что порою больше всего волнует нас - к примеру, опасение, как бы кто-нибудь не проведал о нашей бедности, -
часто оказывается сущей малостью. Это песчинка, раздутая воображением до размеров горы. А стоит ему
настроиться на другой лад - и мы с легкостью разбалтываем все, что прежде таили.
Дети, которые пугаются рожи, ими же самими намалеванной, всего-навсего дети; но возможно ли су­ществу, столь
слабому в детстве, повзрослев, стать по-настоящему сильным? Нет, просто оно сотворяет себе другие призраки. Все,
что постепенно совершенствуется, так же постепенно клонится к гибели. Все, что было слабым, никогда не станет
истинно сильным. И пусть твердят: “Он вырос, он изменился” - нет, он все такой же.

Время потому исцеляет горести и обиды, что человек меняется: он уже не тот, кем был раньше. И обидчик, и
обиженный стали другими людьми. Точь-в-точь как разгневанный народ: не пройдет и двух поко­лении, и вы
обнаружите: это по-прежнему французы, но они уже совсем другие.

Он больше не любит эту женщину, любимую десять лет назад. Еще бы! И она не та, что прежде, и он не тот. Он был
молод, она была молода, а теперь ее не узнать. Ту, прежнюю, он, быть может, все еще любил бы.
Всякий раз мы смотрим на вещи не только с другой точки зрения, но и другими глазами - поэтому и считаем, что они
переменились.
Два очень похожих друг на друга человеческих лица, ничуть не смешных порознь, кажутся смешными, когда они
рядом.

Ну и завершу,- Как суетна та живопись, которая восхищает нас точным изображением предметов, отнюдь не
восхища­ющих в натуре!Противоречия


.........................................................................................................................................


- Человек от природы до­верчив, недоверчив, робок, отважен.
Описание человека: зависимость, жажда неза­висимости, множество надобностей.
Отдавая чужое творение кому-нибудь на суд, до чего же трудно не повлиять заранее на приговор! Говоря: “По-
моему, это прекрасно!” или “По-моему, сплошная невнятица!” и прочее в том же роде, мы побуждаем воображение
собеседника следовать за нами либо, напротив, нам сопротивляться. Всего лучше просто молчать - тогда он будет
судить исходя из собственных убеждений, то есть из убеждений, присущих ему в данную минуту, и прочих
обстоятельств, к которым мы не причастны. Таким образом, своего мнения мы ему не навяжем, если, разумеется,
пренебречь тем, что и мол­чание воздействует по-разному, в зависимости от оттенков смысла, которые он пожелает в
него вложить, и от выводов, которые сделает из наших жестов, мимики, тона, и от умения этого человека читать по
лицам. Вот до какой степени трудно не повлиять на суждение любого из нас или, вернее, до какой степени редко
оно бывает твердым и независимым.

Узнав главенствующую страсть человека, мы уже не сомневаемся, что путь к его сердцу нам открыт, а меж тем у
любого, кого ни возьми, без счета причуд, идущих вразрез с его собственной выгодой, как он сам ее понимает; вот
это сумасбродство людей и смешивает все карты в игре.
Погода мало влияет на расположение моего духа - у меня мои собственные туманы и погожие дни; порою оно даже
не зависит от благоприятного или дурного оборота моих дел. Случа­ется, я не дрогнув встречаю удары судьбы:
победить ее так почетно, что, вступая с ней в борьбу, я сохраняю бодрость духа, меж тем как иной раз, при самых
бла­гоприятных обстоятельствах, хожу словно в воду опу­щенный.

Мы так жалки, что, радуясь чему-то нам удав­шемуся, неизменно возмущаемся, если нас постигает не­удача, а это
может случиться - и случается - в любую минуту. Кто научился бы радоваться удаче, не возмущаясь неудачей, тот
сделал бы удивительное от­крытие - все равно что изобрел бы вечный двигатель.
Когда человек занят каким-нибудь неприятным делом и при этом твердо рассчитывает на его счастли­вый исход,
радуется малейшим успехам, но отнюдь не огорчается из-за неудач, тогда позволительно думать, что он вовсе не
прочь проиграть это дело, тем не менее преувеличивает любой благоприятный признак, чтобы высказать крайнюю
свою заинтересованность и напуск­ной радостью скрыть подлинную, вызванную тайной уверенностью, что дело-то все
равно проиграно.
Пока человек здоров, он недоумевает, как это ухитряются жить больные люди, но стоит ему прихвор­нуть, как он
начинает глотать лекарства и даже не мор­щится: к этому его понуждает недуг. Нет у него больше страстей, нет
желания пойти погулять, развлечься, рож­даемого здоровьем, но несовместного с дурным само­чувствием. Теперь у
человека другие страсти и желания, они соответствуют его нынешнему состоянию и рождены все той же природой.
Тем-то и мучительны страхи, вы­думанные нами самими и отнюдь нам не соприродные, что заставляют терзаться
страстями, чуждыми нашему теперешнему состоянию.

По самой своей природе мы несчастны всегда и при всех обстоятельствах, ибо желания, рисуя нам полноту счастья,
неизменно сочетают нынешние наши обстоятельства с удовольствиями, покамест недоступными: но вот мы обрели эти
удовольствия, меж тем как счастья не прибавилось, потому что изменились наши обстоятельства, а с ними и
желания.
Нужно раскрыть суть этого общего положения:
Мы нисколько не дорожим нашим настоящим. Только и делаем, что предвкушаем будущее и торопим его словно оно
опаздывает, или призываем прошлое и стараемся его вернуть, словно оно слишком рано ушло: исполненные
неблагоразумия, блуждаем во времени, нам не принадлежащем, пренебрегая тем единственным, которое нам дано,
исполненные тщеты, целиком погружаемся в исчезнувшее, бездумно ускользая от того единственного, которое при
нас. А дело в том, что настоящее почти всегда причиняет нам боль. Когда оно горестно, мы стараемся его не видеть,
а когда отрадно - горюем, видя, как быстро оно ускользает. Мы пытаемся продлить его, переправляя в будущее,
тщимся распоряжаться тем, что не в нашей власти, мечтаем о времени, до которого, быть может, не дотянем.

•Покопайтесь в своих мыслях, и вы найдете в них или прошлое, или будущее. О настоящем мы почти не думаем, а
если и думаем, то лишь в надежде, что оно подскажет нам, как лучше устроить будущее. Настоящее никогда не
бывает нашей целью, оно вместе с про­шлым - средства, единственная цель - будущее. Вот и получается, что мы
никогда не живем, только располагаем жить и, уповая на счастье, так никогда его и не обретаем.
Горестное ничтожество. - Горестное ничтожество человеческой судьбы глубже всех познали и лучше всех выразили
в словах Соломон и Иов - счастливейший и несчастнейший из смертных: один на собственном опыте познал всю
тщету наслаждений, другой - всю несомненность несчастий.
Человек чувствует, какая малость - все до­ступные ему наслаждения, но не понимает, какая тще­та - все чаемые; в
этом причина людского непосто­янства.

Непостоянство. - У предметов множест­во свойств, у души множество склонностей, ибо все, что ей открывается, -
непросто, и сама она, открываясь, всегда являет себя непростой. Поэтому одно и то же вызывает у человека то
смех, то слезы.
Непостоянство. - Многие полагают, что человек отзывается на прикосновение, как обыкновенный орган. Он и впрямь
орган, но причудливый, изменчивый, каждый со своими отличиями (и трубы в нем соединены без всякого порядка).
Кто умеет играть только на обык­новенных органах, не извлечет согласных звуков из это­го инструмента: надобно
знать расположение всех его (регистров).

Непостоянство и причудливость. - Тот, кто живет трудами рук своих, и тот, кто властвует над самой могучей в мире
державой, занимают положе­ния, одно с другим несовместные. Однако эти положения объединены в персоне
турецкого султана.
Пусть человеку нет никакого резона лгать, это отнюдь не значит, что он говорит чистую правду: иные люди лгут
просто во имя лжи.
Нас утешает любая малость, потому что любая малость повергает в уныние.
Как могло случиться, что этот человек, который так удручен кончиной жены и единственного сына, да еще озабочен
исходом нескончаемой тяжбы, - как мог­ло случиться, что вот сейчас он отнюдь не погружен в скорбь и весьма далек
от тяжких и беспокойных раз­думий? Не удивляйтесь: он должен так отбить послан­ный ему мяч, чтобы тот отлетел к
его партнеру: ведь если мяч, стукнувшись о крышу, упадет на землю, пар­тия будет проиграна, - ну разве может
человек, увле­ченный подобным делом, думать о других своих делах? Столь достойное занятие просто не может не
поглощать все силы этой возвышенной души, все до единой мыс­ли этого разума. Человек, рожденный на свет, дабы
познать Вселенную, судить обо всем и всех, править целыми державами, - этот самый человек целиком по­глощен
охотой на зайца. А кто не снизойдет до сего занятия, захочет всегда быть на высоте, тот покажет себя еще большим
глупцом, ибо это означает, что он пытается стать выше всего человечества, меж тем как на деле - обыкновеннейший
человек, мало на что способный и способный на многое, ни на что и на все: он не ангел, не животное, он - человек.
Люди с увлечением гоняют мячи, гоняют зайцев; в этих занятиях находят отраду даже короли.
Тщета. - Люди живут в таком полном не­понимании тщеты всей человеческой жизни, что при­водят в полное
недоумение, когда им говорят о бес­смысленности погони за почестями. Ну не поразительно ли это?
На мой взгляд, Цезарь был слишком стар для такой забавы, как завоевание мира. Она к лицу Августу или
Александру: эти были молоды, а молодым людям трудно обуздать себя, но Цезарю пристало проявить большую
зрелость.

Чтобы до конца уяснить себе .всю суетность человеческой натуры, довольно вдуматься в причины и следствия
любви. Причина ее - “неведомо что” (Корнель), а следствия ужасны. Это “неведомо что”, эта малость, которую и
определить-то невозможно, сотря­сает землю, движет монархами, армиями, всем миром.
Нос Клеопатры: будь он чуть покороче, весь облик Земли был бы сегодня иным.

Когда толпы иудеев привели Иисуса Христа к Пилату и, начав обвинять Его, случайно помянули Гали­лею, это дало
повод прокуратору послать Иисуса Христа к Ироду; и вот так воплотилось в жизнь таинство, вот так Он был судим
иудеями и язычниками. То, что по виду было делом случая, оказалось причиной воплощения в жизнь таинства.

Пример нравственной воздержанности Алек­сандра Великого куда реже склоняет людей к самообу­зданию, нежели
пример его пьянства - к распущен­ности. Ничуть не зазорно быть менее добродетельным, чем он, и, в общем,
простительно - быть более по­рочным. Каждый полагает - не такой уж он заурядный распутник, если те же пороки
были свойственны и ве­ликим людям, ибо никому не приходит в голову, что как раз в этом великие люди ничем не
отличаются от заурядных смертных. Им подражают в том, в чем они подобны всем прочим, потому что, при этой
возвышен­ности, какая-нибудь черта всегда уравнивает самых воз­вышенных с самыми низменными. Они не висят в
воз­духе, не оторваны от всего нашего общества. Нет, нет, они лица” потому больше нас, что на голову выше, но их
ноги на том же уровне, что и наши, они попирают ту же землю. Эти их конечности нисколько не возвы­шаются над
нами, над малыми сими; над детьми, над животными.
Стоит нам увлечься каким-нибудь делом - и мы тотчас забываем о долге: например, мы в восторге от какой-нибудь
книги, вот и утыкаемся в нее, прене­брегая самыми насущными делами. В таких случаях сле­дует взяться за что-либо
очень скучное - и тогда, под предлогом, что у нас есть дело поважнее, мы возвращаемся к исполнению долга.
Люди безумны, и это столь общее правило, что не быть безумцем - тоже своего рода безумие.

Всего более меня удивляет то, что люди ничуть не удивляются немощности своего разума. Они самым серьезным
образом следуют заведенным обычаям, и во­все не потому, что полезно повиноваться общепринято­му, а потому, что
твердо уверены: уж они-то не оши­бутся в выборе разумного и справедливого. Ежечасно попадая впросак, они с
забавным смирением винят в этом себя, а не те житейские правила, постижением которых так хвалятся. Подобных
людей множество, они слыхом не слыхивали о пирронизме, но служат вящей его славе, являя собой пример
человеческой способности к самым бессмысленным заблуждениям: они ведь даже не подозревают, насколько
естественна и неизбежна эта немощность их разумения, - напротив того, неколебимо убеждены в своей врожденной
мудрости.
Особенно укрепляют учение Пиррона те, кто его не разделяет: будь пиррониками все без исключения, в пир­ронизме
не содержалось бы ни крупицы истины.
Учение Пиррона укрепляют не столько его сто­ронники, сколько противники: бессилие человеческого разумения куда
более очевидно у тех, кто о нем не подозревает, нежели у тех, кто его сознает.
Речи о смирении полны гордыни у гордецов и смирения - у смиренных. Точно так же полны са­моуверенности речи
людей самоуверенных, пусть даже они - последователи Пиррона: мало кто способен сми­ренно говорить о смирении,
целомудренно - о цело­мудрии или высказывать сомнение, обсуждая пирронизм.

Мы - вместилище лжи, двоедушия, противо­речий, вечно скрытничаем и лицемерим перед самими собою.
на главную...
Птарх
Суть Источника
www.ptarh.ru.com